Дело было в те времена, когда ЖК-мониторы стоили, как половина Родины. Трудился у нас менеджер, считающий себя центром земли. Заходит к нам дядька, одетый просто, не на понтах. Выбирает конфигурацию компа, самую на то время навороченную, и просит ЖК-монитор. Менеджер, разведя пальцы веером, усмехается:

— Вы знаете, какие они дорогие? Чтобы их купить, надо на «мерсе» ездить в сопровождении джипов охраны.

Дядька молча разворачивается и выходит, оставив недособранную конфигурацию. Мы, курившие на крыльце, провожаем взглядами отъезжающие от конторы «мерседес» и два джипа.

Почему я пошел в связисты и телекомы? 15 лет назад я совершенно случайно сделал открытие, которое потрясло меня до глубины сознания.

Ковырял я «Вегу-101», виниловый проигрыватель. Точнее, превращал его в супер-мега-пупер-стереоусилитель для компа. Четыре утра, лампа накаливания, подставка, паяльник, канифоль и 20 метров провода — простого, не аудиофильского, — запаянного прямо на плату. Щёлкаю тумблером — хлопок в нехилых колонках, отчётливые тихие 50 Гц. Радуюсь, как дитё. Продолжаю работу на предом.

Минут через 20 стало напрягать ощущение: где-то далеко кто-то очень маленький тихо-тихо разговаривает. Вслушивался я невероятно долго. Наконец понял: это из колонок!

С пяти до восьми утра я ловил набегавшую волну какого-то радио из Нью-Йорка. В космонавты я уже не хотел.

В конце 80-х я работал программистом в институте физики высоких энергий в Протвине, совсем недалеко от серпуховского синхрофазотрона. Мониторы в ВЦ, разумеется, были только ЭЛТ (80-е, однако); мало того, в них ещё и кнопки размагничивания не было. А синхрофазотрон-то, в сущности, не что иное, как охрененный электромагнит. Короче, через неделю-другую эксплуатации мониторы покрывались радужными разводами и пятнами. Разумеется, мириться с этим никто не собирался, и из остатков транформатора был собран размагничиватель. Видели вундерваффе в фильме «Суррогаты»? Один в один.

Жизнь наладилась, пока размагничиватель не попался на глаза начальству. Нам была прочитана гневная лекция про сложность настройки синхрофазотрона, про влияние магнитных полей на стабильность пучка, про жуткие бабки, коих стоит каждый запуск. Робкие попытки возразить, что наш магнит весит от силы кило, а находящийся в километре магнит синхрофазотрона — 20 тысяч тонн, и всерьёз говорить о влиянии размагничивателя на стабильность пучка глупо, ни к чему не привели. Устройство было конфисковано, а начальство стало ревностно следить, чтобы в ВЦ не появлялось никаких лишних устройств — даже приказ соответствующий повесили. Мониторы (а с ними и наши глаза) снова «поплыли».

Так продолжалось довольно долго, пока в ВЦ не появился первый монитор с кнопкой размагничивания. Народ позавидовал счастливому обладателю заветной кнопки, но через минуту у всех в голове родилась одна и та же мысль: «А если…» Попробовали — работает! Радости операторов не было предела. Теперь каждый вечер любой зашедший в ВЦ мог наблюдать чудную картину: каждый оператор по очереди вставал с своего места, отключал монитор и переставлял его «лицом к лицу» к работающему. Нажатие кнопки, щелчок — и довольный оператор тащил свой монитор обратно. Неизвестно, что подумало насчёт этого ритуала начальство, но поводов придраться не нашло, и жизнь снова вошла в колею.

В конце восьмидесятых рухнул железный занавес. Технические специалисты со всех концов Союза ринулись покорять мир и нагуливать жир на иностранческих харчах. В числе покоряемых государств был и Израиль; здесь не то чтобы было много жира (в 85-м страна пережила жесточайший экономический кризис), но, по крайней мере, никто не притеснял тебя из-за еврейского происхождения — у всех вокруг были те же проблемы.

Мощный приток сильных специалистов в маленькую страну создал переизбыток квалифицированных кадров. Народу было реально нечего делать. И тогда в «Технионе», лучшем техническом вузе Израиля, задались вопросом: а почему бы нам, имея столько учёных, не отправить в космос собственный спутник? Пусть это даст небольшую реальную выгоду, но зато какой будет резонанс, какая эффектная реклама: «Технион» станет одним из немногих университетов, способных построить и запустить спутник самостоятельно! Надо ковать железо, пока горячо, а то через несколько лет все эти учёные забудут, как проектировать спутники.

Это был широко освещавшийся, разрекламированный проект, в котором участвовали пять технионовских факультетов: материаловедения, физики, электротехники, программирования и аэронавтики. К разработчикам предъявлялись очень жёсткие требования: спутник должен был быть очень маленьким, чтобы запуск стоил меньше. Спутник должен был потреблять не больше 17 ватт энергии, чтобы работать на небольших солнечных батареях. Спутник подвергается постоянному облучению жёсткими космическими лучами, которые легко могут изменить содержимое компьютерной памяти или пережечь микросхемы, а экранирующая свинцовая оболочка будет весить слишком много, чтобы устанавливать её, — значит, надо предусмотреть запасные пути обработки информации и использовать методику коррекции ошибок. Испепеляющее солнечное излучение, раз в сорок минут сменяющееся глубоким космическим холодом, предъявляет свои требования к внешней оболочке спутника и размещённым снаружи датчикам. Технионовские учёные с блеском решили все эти задачи (все расчёты выполняли студенты) и создали пресловутый спутник, названный «Тек-Сат 1» (от «Technion Satellite», естественно).

Одним из внешних датчиков на спутнике была обычная камера, снимающая Землю. Больших и дешёвых оптических матриц тогда не было, поэтому спутниковые камеры с хорошим разрешением в те времена были похожи скорее на сканеры. Камера на «Тек-Сат» считывала изображение полоской оптических датчиков строка за строкой, по двадцать две тысячи пикселей в строке. За время считывания местоположение спутника менялось, Земля немного поворачивалась, и следующая строка содержала уже новую информацию. Эта информация должна была немедленно быть отправлена на Землю, потому что хранить её было негде: оперативная память стоила дорого и потребляла много энергии, так что хранить всю фотографию разом было невозможно. Из-за жёстких ограничений на компьютерные компоненты графическая информация не проходила сжатие. 24 бита на пиксель, 66 КБ на строку, гигабайт на фотографию формата 4:3. Повторюсь: гигабайт с небольшим на одну фотографию.

А теперь, собственно, сам прикол. Связь с размещённым на борту маломощным передатчиком была очень медленной, на уровне модемного соединения. Время нахождения спутника в том квадрате, в котором с ним можно связаться, ограничено. Никто из всего многозвёздного коллектива, работающего над спутником, не подумал о том, что время скачивания одной фотографии будет больше, чем время сеанса связи.

От глобального конфуза израильских учёных спасли российские ракетчики. Ракета-носитель не вышла на орбиту, спутник был потерян, и никто так и не узнал, что установленной на спутнике камерой пользоваться было нельзя. Следующий спутник — «Тек-Сат 2», успешно выведенный на орбиту в 1998 году и работающий до сих пор, — уже содержал оригинальное аппаратное решение сжатия графической информации, выдающее картинку заданного размера в реальном времени. Напомню, что из всей картинки каждый раз в наличии была только одна строка, а алгоритмы сжатия графических данных работают с блоками 8×8 пикселей, так что решение было действительно очень интересным.

В банке образца 93-го года обычная компьютерная мышь была, как теперь телефон «Верту» с брюликами. У леди-босса на столе лежала мышь «Микрософт» — ещё та, старая, похожая на кусочек мыла. И неважно, что компьютер стоял для антуража. Насколько я помню, кроме мыши, там больше ни одного рабочего компонента не было. У остального начальства компы тоже в основном были «из цельного куска мрамора», но мыши у них были попроще: «Лоджитек» в основном.

Сто клерков жутко завидовали руководству. Году в 94-м, после прихода фирменных интеловских «платформ», образовалось в отделе АСУ штук десять мышей. Манипуляторы сразу стали переходящими наградами. А причина была простая: с мышью было намного удобнее играть в «шарики». То есть отличившейся девочке фактически разрешали поиграть, а если девочка заигрывалась и палилась начальству, то мы на полном основании лишали её манипулятора.

Мыши делились на мыши для мальчиков и мыши для девочек. Почему-то среди девочек дикой популярностью пользовалась крайне неудобная здоровенная мышь с розовым шариком. Мыши для девочек питались крошками от пирожных, а мыши для мальчиков — волосами из бороды и, похоже, с некоторых других частей тела.

В комплекте с мышами выдавались коврики. Раздача ковриков была своего рода ритуалом. Коврики выкладывались изнанкой кверху, и человек выбирал себе коврик, как экзаменационный билет. Зато потом можно было наблюдать, как клерки менялись:

— Я тебе вот этот и пять пирожных, а ты мне свой, с мишкой.

— Не-е-е… У тебя там какой-то пейзажик. Мишка — это десять пирожных.

А еще на мышах писались инвентарные номера. Откуда у завхоза кисточка? Тщательно разжёванный карандаш — то, что нужно. Откуда наклейки? Непонятная краска, оставшаяся от ремонта сортира, гораздо лучше. Операцию по нумерации мышей завхоз проводил обычно втихаря после конца рабочего дня — а утром к электронщику стояла очередь мышевладельцев с намертво слипшимися комплектами «коврик + мышь».

В далёкие времена, когда в деревнях и сёлах компьютерных магазинов не было, но жители уже знали, что это такое, и даже про интернет слышали, была в нашем магазине организована выездная торговля. Это когда грузовик загружается под завязку всякой техникой — копирами, компами, мониторами, прочей периферией, — и едет километров за четыреста в какие-нибудь отдалённые городишки.

Разгружались мы в холлах местных домов культур, ночевали там же, а утром широко распахивали двери для местных «аборигенов», у которых были столь же широко распахнуты глаза от новых и непонятных штучек, флешек и красивых мышек.

В холлах бывало холодно. Спишь так вот на коробках от CRT-мониторов, шубой укрылся, зубы стучат… Как бы сделать самодельный обогреватель? Компьютеры же есть! Собираем стеллаж из самых навороченных компов, три ряда по десять машин, запускаем на всех 3DMark и ложимся за задними стенками. Через 20–30 минут компы нагреваются, воздухом дуют тёплым, и уже намного комфортнее, да и под ровный шум кулеров засыпаешь практически сразу. Эх, было время!

Некогда мой знакомый разжился новенькой игрушкой. Судя по его рассказам, игра была в сто миллионов раз круче любимого мною Wolfenstein 3D. Собрав со всех родичей дискеты, я пошёл в гости. Игра была большая, времени на демонстрацию у знакомого не было. Разбив архивы на тома по 1,4 МБ, я записал игрушку на толстую пачку дискет и отправился домой.

Процес распаковки-установки занял всего два часа. По завершении мытарств я наконец запустил вожделенное чудо игропрома. Менюшки выглядели потрясающе — отправляемся в бой!

Уровни были отрисованы очень странно. Стены были полосатыми и невообразимо яркими. Впрочем, меня это не смущало, и я спокойно бегал, постреливая в красноглазых негодяев из шотгана. Периодически я замечал, что моему персонажу становится дурно без видимых причин. Пытливый ум подсказал, что по мне стреляют невидимые противники. Так оно и оказалось. На ощупь, экономя боеприпасы, я обстреливал пустые коридоры и комнаты, убивая врагов-призраков, трупы которых становились видимыми после смерти. Таким макаром я прошёл несколько уровней.

Оказавшись у знакомого снова, я застал его за игрой. Его версия в корне отличалась от моей: никаких полосатых стен, никаких невидимых врагов, всё красиво и опрятно. Как вы догадались, при копировании у меня побились файлы с графическими ресурсами. Тяжело было запоминать на каждом уровне местоположение всех врагов, кроме импов, но молодой ум справлялся с этим без проблем, и я играл и играл. Doom 2 был хорош даже в таком виде.

Закончив в 1994 году институт, я устроился программистом. В перерывах между кодированием техзаданий играл на компе. Через годик «долгоигралки» надоели, и я взялся за знаменитый пажитновский Тетрис.

Негласное соревнование в наборе очков среди сотрудников уже давно процветало — актуальная таблица рекордов лежала в сети, и каждый игрок копировал её в свой локальный Тетрис. Свободное время заполнял тупой азарт; вскоре таблица была полностью занята моими достижениями. Моей таблицей вскоре перестали пользоваться — никто не мог добраться даже до последней строчки; я же продолжал упорно карабкаться вверх. С каждым днём планка поднималась выше и выше. Насколько я помню, разрядность позволяла набрать 99999 очков. Было страшно интересно, что же будет при результате 100000 и более? Это уже превратилось в некую мечту идиота.

В один прекрасный день я всё же преодолел планку и ожидал фанфары и рукоплескания от разработчика игры. Вместо этого таблица рекордов была полностью очищена. Я опешил и решил: что-то, наверное, сбойнуло. Достал бэкап таблицы — и снова закружились и западали фигуры… Ещё одно взятие планки — и таблица снова обнулилась. «Это не баг», — решил я и забросил Тетрис, но Пажитнову глубоко благодарен и игру его храню как реликвию. Молодой программер в короткий срок научился вслепую работать на клаве, осознанно и своевременно делать бэкапы, получил упорство в тестировании программ, заслужил неформальное уважение коллег, а главное — потерял азарт к компьютерным играм и приобрёл профессиональный интерес.

Думаю, что каждый программер хоть раз в своей жизни слышал историю про американский спутник, улетевший к чертям из-за ошибки в одном байте машинного кода. Американцы американцами, а свой урок на тему «почему писать безглючный код так важно» ваш покорный слуга получил.

Будучи обычным студентом обычного вуза, мой брат Саша помимо обычных студенческих увлечений уважал две вещи: программирование и хоккей. Именно поэтому в качестве обязательной для любого студента халтуры была выбрана полставочная должность инженера-системотехника в местном ледовом дворце. Да, в нашем уездном городке была своя хоккейная команда (назовём её «ГазМяс»), которая играла хоть и не на высшем уровне, но с довольно стабильной периодичностью занимала призовые места в своём дивизионе. Тренер «ГазМяса», дядя Вася, пользовался огромным уважением в кругах болельщиков.

Сашкина работа была довольно творческой и в основном заключалась в лечении внезапно глюкнувшего электронного оборудования. Особенно любимым занятием на рабочем месте была пляска с бубном вокруг электронного табло. Монохромная светодиодная панель через пень-колоду была подключена к гордости завхоза ледового дворца, старенькому 286-му с 640 килобайтами памяти и 30-мегабайтным винчестером. Работой табло управляла писанная на Сях программка, сопровождение которой передавалось по наследству от одного инженера-системотехника к другому. Жил мой брат да не тужил, но в один прекрасный день пришёл домой сильно пьяным, а наутро подал заявление об уходе. О причинах такого поступка он рассказал мне только через десять с лишним лет, и то после очень хорошего количества совместно принятого на грудь алкоголя.

Шёл февраль, хоккейный сезон подходил к своей кульминации, и мой брателло начал было грустить по поводу будущего вынужденного отпуска, как вдруг в один прекрасный день к нему в каморку зашёл профсоюзный деятель с предложением скинуться на подарок к дню рождения дяди Васи. И тут Сашка зажёгся Идеей! Лучший подарок для тренера что? Разумеется, победа любимой команды!

Идея была простой и гениальной. Большинство очков «ГазМяс» терял, лидируя в конце матча с разницей в одну шайбу и пропуская гол за несколько секунд до конца встречи. Соответственно, если как-нибудь уменьшить время игры, то и вероятность неблагоприятного исхода была бы меньше. Помимо судьи-хронометриста, контрольный секундомер которого благополучно пылился в ящике стола, единственным источником точного времени было пресловутое табло. Идея Саши заключалась в следующем: модифицировать табло так, что если «ГазМяс» ведёт, то смена секунд происходила бы не через одну секунду реального времени, а приблизительно через 0,9 секунды. Разница для человеческого глаза во время игры практически незаметная, но для игры — довольно критическая.

В программу было внесено следующее условие:

for (i=0; i<2; i++) { // Мы не знаем, в каком порядке команды будут на табло

if (startswith(lower(team[i]), "газмяс") { // Пусть мелочь из «ГазМяса-2» тоже порадуется

teamindex = i;

}

}

if (score[teamindex] > score[1 - teamindex]) {

quantifier = 0.9;

} else {

quantifier = 1;

}

Изменения были успешно протестированы на второй команде. Наступил день рождения уважаемого тренера, по совпадению ставший и днём очередного матча «ГазМяса». Саша, предвкушая радость дяди Васи вечером, отправился сдавать последний экзамен сессии. Только вот препод попался на редкость въедливый, и освободиться брату удалось только часов в восемь, аккурат к окончанию третьего периода. В нетерпении он зашёл на трибуну и обомлел. «ГазМяс» проигрывал одну шайбу, до конца игры оставалось десять секунд. Вбрасывание, пас назад, к левому борту, в центр, бросок… Шайба вошла в ворота соперника «ГазМяса» на мгновение позже сирены. Судья покачал головой и развёл руки в стороны, показывая, что взятие ворот засчитано не будет. Сашка посмотрел на табло. Местный «ГазМяс» встречался с «ГазМясом» из другого города. Украденной десятой доли секунды не хватило до ничьей.

К счастью, о произошедшем никто не узнал, а на турнирном положении «ГазМяса» потеря двух очков так в итоге и не отразилась. Мой брат живёт и работает сейчас в Штатах, пишет программы для микроконтроллеров, которые использует NASA в своих спутниках.

Далёкое отечественное прошлое, школьный компьютерный класс. Училка умеет программировать только на листике, а вот один продвинутый паренёк любит засиживаться после уроков и возиться со стареньким компом.

Внезапно привезли партию ультрасовременных по тем временам машин. Возникла потребность игрушки со старого компа скопировать на новый учительский. Но на старой машине только пятидюймовый привод, а на новых — только 3,5".

— Васечка, как бы ты скопировал данные?

— Ну, Марьванна, вы дискету запишите и в четыре раза сложите. Сжатый диск получится.

Оба посмеялись над удачной шуткой. На следующий день училка сидела грустная, а в дисководе, матерясь, отвёрткой ковырялся ремонтник.